ЭЛИЗАБЕТ МАЙЛС
ОСВОБОЖДЕН
— Ну, Мак-Аллистер, —сказал сержант, —сегоднятебя выпустят. Ступай на вещевой склад за одеждой. Когдавернешься, получишь, что тебе причитается.
Как просто. После четырех с половиной лет его без всякого предупреждения отпустили на волю. Не чудо ли: на нем собственная одежда, собственные башмаки. Даже деньги в кармане. Правда, немного: последний год он вместе с другими убежденными противниками войны отказывался работать. А до этого они объявили голодовку. Тридцать один день Мак-Аллистер отказывался от еды, а потом его перевели из одиночки в больницу. Накануне туда отправили его друга, Хиггинса.
— Тьфу, — прохрипел Хиггинс, когда Мак-Аллистеравнесли в палату, —посмотрел бы ты сейчас на себя.
— Сам хорош. —Мак-Аллистер слабо улыбнулся.Хиггинс и впрямь был похож на пугало: кожа да кости,
на подбородке давным-давно не бритая щетина. Голодовку решили прекратить — умирать они еще не собирались. Но их до сих пор держали в заключении, хотя война давно кончилась, и в знак протеста они отказались работать.
Вот почему Мак-Аллистеру причиталось всего несколько фунтов, когда его неожиданно вызвали в контору и сказали, что он может идти на все четыре стороны. Мак-Аллистеру было куда пойти: к одной женщине, которая знала еще его отца и мать, когда они были живы. Эта женщина сказала, что для Мак-Аллистера в ее доме всегда найдется постель — когда бы его ни выпустили.
Мак-Аллистер, удивленный, сидел в такси позади шофера. Улицы, дома, магазины, женщины. К нему пускали только одного посетителя в неделю. Других заключенных навещали чаще, потому что у них были семьи или родственники, но у Мак-Аллистера, человека холостого и одинокого, было всего несколько преданных друзей, — хоть они и не разделяли его взглядов на войну, но считали, что каждый имеет право жить согласно своим убеждениям.
Такси свернуло на улицу, где стояли дощатые домики.
— Номер десять, так? —спросил шофер.
— Так. —Мак-Аллистер наклонился вперед, вглядываясь в номера домов.
Такси остановилось напротив домика, выкрашенного