ЭЛЕН ШОУ
— Мы и не думали, что бывают такие мрачныекомнаты,— говорили они. — Это из-за деревьев, онипрямо приклеились к окнам. Придется их срубить.И кому нужны эти громадины? По утрам птицы подымают такой гам, что и мертвый проснется.
— Да, — сказала Зилла, — деревья растут долго. Вотэта груша за окном столовой — она росла с нами, была намкак сестра. Помню, отец частенько стоял у окон, пока убирали со стола, и слушал, как на ней распевает дрозд. Отецпокачивался на каблуках, и посасывал свою старую трубочку, и посмеивался над дерзкой птицей, а она снова иснова прилетала клевать груши. Да, — сказала Зилла, —время летит очень быстро. — И она поднялась по гулким ступеням на второй этаж, прошла мимо всех спален с медными ручками на дверях и неуверенно занесла ногу на нижнюю из трех ступенек перед тяжелой оливково-зеленой портьерой.
— До чего же странная эта комната за зеленой портьерой, — говорили они, — в окнах мелкие узорчатые стекла, а ниши битком набиты всякой рухлядью; вот жалюзи — их бы повесить на первом этаже, а они запихнуты в ящик, никому и дела до них нет.
Похолодевшей рукой Зилла дернула жесткую от пыли портьеру, лязгнули кольца, и перед ней открылась комната с двухскатным, длинным и узким, как у ковчега, потолком; закоптелые мутные стекла еле пропускали свет. Держась за стену, Зилла медленно пошла к двери в дальнем конце комнаты. Это была узкая белая застекленная дверь с большой стеклянной ручкой; многие поколения пауков оставили на ней грязные лохмотья своей паутины. Опасливо, словно там были воры или любопытный соглядатай, она ступила на крошечный балкончик с островерхой чугунной решеткой вроде могильной.
— Пустяковое дело, — говорили они, — провести на этот балкон наружную лестницу и в одной из ниш поставить печь и раковину. Для бездетной пары лучше и не надо. А ниши-то здесь обиты кожей, подумать только!
— В частных домах нередко давали балы, —тихо сказала Зилла, — прекрасные балы. Все мы делали высокие прически, надевали длинные платья и приезжали в каретах со своими маменьками и папеньками. Лансье, — сказала она, — и вальс, — и она негромко пропела обрывок старинной мелодии. — Но лучше бы не вспоминать те имена, — сказала она, нахмурившись, — те имена, что мы так небрежно записывали на бледно-розовых бальных афишках. — Ее руки в черных бумажных перчатках стали несмело отбивать такт, а низкие туфли на шнуровке заскользили, словно она опять была среди сверкающего войска веселых юных девушек, которые то выступали стройными кавалерийскими 154
рядами, то бурно кружились, и /длинные белые кружевные платья отражались в искрящихся узорчатых стеклах. Со