ЭЛЕН ШОУ
стены, показывая свою грубую изнанку, свисала полоса сиреневых с черным рисунком обоев. Как высоко от края этого балкончика до бурых, будто проволочных, кустов ракитника и алых цветов мануки на лужайке внизу. Зилла вошла в комнату и осторожно прикрыла за собой дверь.
—- И чего только не завалялось в этих старых домах, — говорили они, —тут и цилиндры, и изъеденные молью гетры, и шали или, например, футляр от скрипки —вон он, лежит в ведерке для угля на битом стекле, и жучок уж давно прогрыз его насквозь.
— Единственный сын, —воскликнула Зилла, сжимая руки. — Он обучал игре на скрипке. — Она быстро пошла вперед. — В юности он подавал такие надежды, — сказала она, глядя на ведерко для угля, —мы думали, он станет знаменитым, и отправили его учиться в Италию. Многим для этого пришлось пожертвовать: отца-то уже не было в живых. Но брат обещал родным возместить расходы, когда прославится, притом почти все его сестры были замужем. Матушка боготворила его. Для нее он был лучше всех на свете. «Береги маму, сестричка», — говорил он. «Эдвард, сыночек!»—рыдала она. И, проводив его, мать еле-еле смогла подняться по лестнице, она опиралась на руку дочери и всхлипывала: «Теперь у меня осталась только ты». А на другое утро, как сейчас вижу, — прошептала Зилла,— она уже перетапливала остатки сала, встряхивала бачок, где кипело самодельное мыло, и разливала это мыло по жестянкам, выложенным изнутри старой саржей; она засучила рукава синего в горошек платья, вспотела, раскраснелась и бормотала сквозь зубы: «Грош сбережешь, до нужды не дойдешь». Как сейчас вижу обеих: матушка за обеденным столом перебирает толстую пачку счетов, а дочь вяжет шарф для бедняков или раскладывает пасьянс перед сном, дожидаясь, когда догорит огонь, чтобы выгрести угли. Потом ложились спать, и матушка начинала: «Ты еще не погасила свет? Думаешь, мне некуда деньги девать?» Но раз в месяц из Европы приходили восхитительные письма от Эдварда, а в конце писем, в коротких приписках, он уж непременно кланялся друзьям и намекал, чтобы ему прислали еще пятьдесят фунтов.
Мисс Харрисон стиснула руки и зажмурилась, чувствуя, что на блекло-голубые глаза ее наворачиваются слезы.
— Потом брат вернулся, —продолжала она, —растолстевший, болезненно-бледный и самодовольный, и сталобучать игре на скрипке в своем родном городе. И хоть слава обошла его стороной, — вздохнула она,—он крепился,пока мог: целыми вечерами он рассказывал об Италии, ипод конец сестре уже стало казаться, что и она побывалатам, но, конечно, это была его Италия, а не ее.
Зилла опустилась на колени перед ведерком с осколками.
— Я-то ничего не видела в жизни, — заплакала она. —Мой брат Эдвард всегда был любимчиком. —И она резким