ДЖОН ГРЭМ
Мне было так спокойно здесь, в полутьме и прохладе, а весь мир с его зноем и суетой остался где-то вдалеке.
Немного погодя мистер Райан сказал, чтобы Микки отвел меня к себе. Каморка у него была крохотная. Одно окно, рядом раковина, плитка, на ней сковорода, низкий шкафчик, задвинутый под скамейку, два стула на тонких старушечьих ножках. У стены две раскладушки, покрытые одеялами. Все было чисто прибрано, только под одной раскладушкой валялись грязные подштанники, а на другой — обрывки газеты.
Микки спросил, как мне здесь нравится, он широко улыбался и потирал руки. Видно было, что он горд своим домом, тем, что у него есть, где приклонить голову.
Так мы снова поселились с ним вместе. У меня теперь есть крыша над головой, и пускай я прожил здесь всего неделю, я знаю, не так уж важно, много ли времени прошло или мало, важно, что оно тебе принесло. Видно, вот к этому и вела вся моя жизнь, для того я и жил, чтобы оказаться в этой комнате вместе с Микки, которому тоже нужна крыша над головой. Еще нужнее, чем мне, потому что он болен и, наверное, очень устал, ведь жизнь уже прожита, и вот к чему он пришел. И в глубине души знает, как знаю и я, что прожита она понапрасну и без всякого смысла, и черт его знает, почему так вышло. И вот я гляжу иаокна на кирпичную стену. Вечер, и стену освещает уличный фонарь, и слышны шаги и голоса. Микки спит. А я думаю, нелепо все устроено, в самом начале что-то пошло не так, и чем дальше, тем хуже и безобразнее, и теперь уж никакими силами ничего не исправишь. 'И я смотрю на Микки и понимаю, что и с ним судьба обошлась не лучше. Наверное, поэтому мы с ним такие друзья. Но у него на душе как будто не бывает так, как у меня иной раз. А если и бывает, он и словом об этом не обмолвится. Быть может, все вышло бы 'по-другому, если бы не случилось многое в ту давнюю пору, когда я еще был слишком молод и не понимал, что же это случилось. Стоит ли гадать, что было бы, сложись все не так, а по-иному. Не стоит сызнова пытать счастья, если уж оно тебе не улыбнулось. Значит, так тебе на роду написано. Да в конце концов не все ли равно. Иной раз смотрю я на себя в зеркало и думаю, что теперь уж осталось недолго, а когда все кончится, никто и не заметит. И если это случится скоро, я тоже не против, ведь мне пришлось нелегко, и много ли я могу написать на этой стене? Разве что скажу: я жил на свете, и вот что я сделал, но хоть всю стену испиши, какое это имеет значение. Но ничего не написано на этой сте-
не, и ничего я писать не хочу, и я буду рад, когда кончится эта окаянная неразбериха. А Микки спит, и снится ему то, чего ему не видать наяву, лицо у него осунулось, рот открыт, верхних зубов не осталось, а нижние все почернели, как обгорелые пеньки, из-за пеньков виднеется красный кончик языка, точно шляпка гриба.
Умрет он так же, как и я. Где-нибудь на больничной койке. И не уступит болезни, пока она его не источит насквозь, и то, что от него останется, бренную оболочку, которая давно уже уступила болезни, увезут и зароют в землю; будет дождь, венков не пришлют, никому они не по карману, да