ЭДДИ И.СБИ (НГАВА)
не хотелось с ним разговаривать — вижу, он похож на польского антисемита, и я испугался. Уж очень мне от них досталось. Но потом я подумал про пиджак и набрался храбрости и рассказал ему, что случилось. Он по говору сразу понял, что я еврей. Он засмеялся, да не весело, а со злостью, и стал так говорить со мной, будто я не человек, а мусор, — но что ж, я привык, что со мной так разговаривают... слышал еще и похуже. Я ему так и сказал, и еще сказал, что здесь не Германия, а Австралия, и пускай он будет поосторожней. Он сразу бросил ругаться и сказал, что поезд ушел в Футскрей и мне надо поехать туда.
Я вскочил в поезд и доехал до самого Футскрея. Там я намучился, никто меня не понимал, но потом я нашел одного носильщика-итальянца, который знает немецкий. Он велел мне подождать, пока он поговорит с другими носильщиками; а потом пришел и сказал, что никто не видел моего пакета и что самое лучшее мне — поехать назад в Хоторн и поискать его там. Ох, скажу я вам, плохо мне было, я сидел в поезде и все горевал и горевал. Приехал в Хоторн, там я знаком с одним носильщиком — он чех, но знает по-польски. Он говорит — самое верное вернуться на Флайндерс-стрит и поискать такое место, называется — «Бюро находок». И я опять сел в поезд, — по правде говоря, я теперь вот как сыт этими самыми поездами.
Мойше показал, что сыт по горло, и устало махнул рукой.
— Пошел я на Флайндерс-стрит, увидел там того поляка-погромщика, но не захотел с ним разговаривать, а стал искать какого-нибудь другого носильщика, чтоб было видно, что он из Европы. Нашел одного венгра, постарше того поляка — лицо совсем не сердитое, сразу видно — не зверь, а человек. Я заговорил с ним по-немецки. Он меня понял и очень оказался добрый, сам отвел меня в это Бюро находок. Он там поговорил по-английски с австралийцем поту сторону прилавка, и тот смотрел на меня и смеялся, но он хорошо смеялся, как друг. Там полки рядами, и он встал и пошел вдоль полок, а потом вижу — идет назад и улыбается, и под мышкой у него мой сверток. Я сразу увидел, что это мой сверток. Я сначала заулыбался, а потом стал смеяться, а потом мне вдруг захотелось плакать. Никак не мог удержаться. Это было какое-то сумасшедшее утро. Я — иностранец, еврей, потерял такую важную и ценную для меня вещь, так я из-за пиджака переволновался. Мне пришлось говорить с незнакомыми людьми. Я перепугался, когда разговаривал с тем польским нацистом, а потом сказал: «Австралия», — и тогда он сам испугался. А ведь если в Европе я заговаривал с нацистами, они пинали меня ногами. Когда я был в Европе, я все время думал, почему это жизнь такая плохая и люди такие злые, а вот тут все по-другому. Этот венгр такой добрый человек, и все носильщики —• и чех, и итальянец, и австралийцы,— все были добры ко мне, и я подумал — хоть и есть еще злые люди вроде того поляка, но жизнь все-таки может быть не такой уж плохой. И мне опять захотелось плакать, а потом я вспомнил про пиджак и про то, каким хорошим завтраком накормила меня жена, и плакать расхотелось.
ПО