УИЛЬЯМ БОК
перед разлукой. Потом, разняв объятия, мы сидели и молчали. Он думал о том же, что и я; я — о том же, что и он. Чтобы подбодрить меня и укрепить свою душу, он запел песню, какую воин поет перед битвой, и в соседних хижинах подхватили ее другие мужчины, ожидавшие рассвета и выступления в поход.
Оборвав на этом свой рассказ, она погрузилась в долгое молчание; я решил было, что она закончила, и собрался что-то сказать, но тут она вновь заговорила:
— Прошло двадцать дней, — я считала каждый день! — и к нам прибежал задыхающийся гонец, крича: «Готовьте еду! За поворотом дороги — отряд, он несет раненых!» Кровь отлила от моего сердца. Я хотела спросить, и не могла, и сказала себе: «Чего ради я буду позорить его детей неприличным любопытством? И дел у меня много!» Но я знала, недоброе предчувствие упорно шептало мне: «Он вернется с теми, кто возвращается домой умереть среди своих близких!» А гонцы стали ходить из хижины в хижину и рассказывать о подвигах, о смертной битве, о героях, павших и раненых. Я окаменела — гонец выкрикнул его имя! И на мгновение руки у меня повисли как плети и сердце остановилось— пять раз я мигнула, пока оно забилось снова. Среди самых отважных был мой муж. В передних рядах сражавшихся стоял он, и дерзко бросил вызов врагу, и вступил в единоборство с отважнейшими из них, но две пули поразили его — одна, из пистолета, простре-. лила переносицу, другая пробила обе челюсти, размозжив и зубы и кость, так что нижняя челюсть повисла как борода! «Вы сами увидите, — сказал гонец, — ему все нипочем! Он, конечно, умрет, но будет смеяться над своим увечьем». И это была правда, потому что, когда его
принесли, я увидела — в отверстие,
пробитое пулей в переносице, он вставил
перо птицы уйя! О, бедный мой муж! Он не произнес ни слова, он не мог — пуля
оторвала ему язык и рана омертвела и
почернела... У нас не было ничего похожего на лекарства и докторов,
какие есть у белых. Только листья щавеля—•
мы их мяли и выжимали сок, омывая им эти ужасные раны. На четвертый день после
своего возвращения он умер, умер у меня на руках, где лежал с того часа,
как его принесли, до мгновения, когда отошел
на покой в обитель своих предков... Теперь и дети его тоже там. А со
мной остался один, только один — мой внук...