УИЛЬЯМ БОК
Перед тем как повесить котелок над огнем, она постелила блещущую чистотой циновку поверх других, столь же чистых, в углу хижины, отделенном от остальной ее части прямым стволом папоротника, который был закреплен на месте четырьмя кольями, забитыми в землю, по два с каждого конца.
— Садись, отдохни, — сказала она весело. — Внук скоро придет, ты познакомишься с ним. Он настрелял двадцать пять кроликов и получит по шесть пейсов за штуку; это будет, если считать по шиллингу за пару, двенадцать шиллингов и шесть пенсов, правильно? Он принесет домой ковригу хлеба, немного масла и еще купит патронов и сигарет. Вот это и мучает меня — доктор Помаре предупредил нас, что курить сигареты подросткам очень вредно. Я просила его курить мой торори, который так понравился другу (тут моя память дала мне оплеуху, от которой лицо вспыхнуло предательской краской, — я вспомнил, как лгал ей несколько месяцев назад), но он отказывается. Он говорит, что ему становится стыдно, когда белый человек укоряет его, сморщив нос: «Юноша, не кури свои старые грязные носки, потому что запах от них очень плохой». Но он хороший мальчик. Он немного ходил в школу. Он говорит «годдзм» совсем как пакеха1, и еще другие слова, которых я не знаю. Зато собака знает — она слушается его сразу, только он их скажет, да еще как пугается!
Пока она по-женски занимала меня разговором, я разглядывал ее лицо и искал в нем перемен. На нем играла та же улыбка, только еще более грустная, печаль в глазах стала еще трогательней, тихая покорность судьбе своего народа — еще терпеливей, а слепое обожание, всякий раз как только она упоминала о своем внуке, — еще восторженней. Последний плод ее тела, ее внук... Он на одном краю, она — на другом, но где же все те, кто был между ними? Муж, дети, друзья... любовь, гордость, привязанность... От всего остался один внук, да еще тоска, боль в сердце и память, угасающая с годами...
Но вот появился и он сам, оповестив о своем прибытии злобным пинком в бок собаке, гревшейся на солнце у входа. С неизменной сигаретой в зубах, в шляпе набекрень, с цветком и веточкой вишен в петлице, в незашнурованных ботинках, из которых торчали пальцы, он стоял, прислонившись к косяку; не произнеся слов приветствия, он бесцеремонно уставился на нас и курил, выпуская дым через ноздри, — в луче солнца это напоминало залп из обоих стволов двуствольного ружья. И все же она смотрела на него с такой любовью, что я ему позавидовал.
Этот неотесанный грубиян явно не предполагал, что гость может понимать язык маори, и спросил у бабки:
— Это что за чучело?
Умоляюще вскинув руку и как бы желая защитить меня от удара, она ответила:
— Это наш друг, настоящий человек, он пришел к нам с открытым сердцем. Он любит нас, потому что понимает: