УИЛЬЯМ БОК
меня вдовой, о, горе мне!.. Ты знаешь,
наверно, какая жестокая война шла в те давние времена в Уайкато, в Ран-гирири, в Оракау и в других местах. Много
отважных мужей отошло тогда в ночь... У нас, в Маниапото, не было споров
с пакеха, и война не переступала наших
границ, но до нас дошел слух, что пакеха хотят забрать себе все наши
земли, от Онехунги до Мокау, а нас изгнать на тощие холодные земли Таупо, истребив наших женщин и детей.
Испугал нас
этот слух, и мы
сказали: «Будем охранять наши земли. Объявим реку Пуниу нашей границей, и пусть
ни один белый не переступает ее, а если
переступит— мы его убьем». Так
получилось, что наши лучшие и сильнейшие мужи отправились и залегли на
этой реке в ожидании врага. А когда
мужчины, у которых были жены и дети, возвращались домой, их заменяли другие. В те времена мы никогда не спрашивали:
«Где такой-то человек? Почему его нет дома?» Мы знали, что он ушел на битву. Велика была слава вождей и героев —
Манги, Нгапоры и других. И кровь наших предков распалялась в наших
жилах. Не мудрено, что гонцы наши говорили без удержу и громко бахвалились,
когда пришла весть о том, что белые солдаты
во главе с воином из Англии (она
говорила о Кэмероне) не сумели захватить Рангирири. Той же ночью наши молодые мужчины собрались на совет и порешили разделить свои силы пополам:
одна половина пусть остается стеречь наши поля и добывать пропитание, а
другая присоединится к героям, которые наконец показали белым, как маори могут
драться и умирать. Когда мы, женщины, услышали об этом решении, одни из нас
заплакали, другие обрадовались. Ты спросишь, чему
они радовались? Сейчас я тебе объясню. Всякая женщина знает своего мужа.
Все, кто плакал, знали, что мужья у них
храбрецы и пойдут на бой; другие же мужчины были трусами, и их жены знали, что они останутся дома, придумав
что-нибудь в свое оправдание. Ах, что вспоминать, так бывает, когда веют зерно, — мякину сдуло ветром, а полновесное
зерно упало на землю на виду у всех. Много лет прошло с тех пор, много случилось всякого, но сегодня все снова ожило перед моим взором — наш разговор о
войне напомнил мне о тех днях. Муж
вошел в наш дом, достал бочонок с порохом, закопанный в углу, и принялся
делать патроны. Всю ту ночь напролет он
делал патроны. Потом почистил свою двустволку. И за все это время не
сказал мне ни слова! Я сидела у огня и не спускала с него глаз, и на сердце у меня было тяжело. О, зачем этим
пакеха понадобились наши земли!.. Проснулись дети, я подошла и не дала им подняться. А он все же не сказал мне
ни одного слова! И ни разу не глянул в мою сторону, хотя все время видел
меня. Наконец я не выдержала и тихо заплакала; когда он заметил, то сделал вид, что рассердился, и прикрикнул на
меня. И мне стало легче. Да, так уж устроены любящие
сердца, правда? Но как же слава, доблестное имя, которое должно перейти
по наследству к детям? Разве у него не было
отважных предков, умевших страдать, не произнося
ни слова? Наконец он посмотрел на меня — всего один взгляд! И я увидела,
что у него дрожали руки. Дважды он ронял
пулю, не попадая ею в патрон. И тут он сказал, чтобы я вышла вон, страшным и
незнакомым голосом, но гнева в нем не было. Я поняла, что это от любви, и не
повиновалась. Когда он все закончил, я села рядом и накинула свою шаль
на голову ему так, что она накрыла нас обоих. Тут
он закричал, как кричит человек, которому очень больно. Приготовления к
утреннему походу были закончены, и потому
теперь уместно было пропеть слова, которые поют