УИЛЬЯМ БОК
мы вянем и падаем, как листья конини1 в засушливый год. Это тот самый друг, что похвалил мой торори, который так не нравится тебе. Подойди же, пожми его руку... вот так... Ты принес хлеб и масло?
В ответ на это питомец системы низшего образования белых швырнул ей в ноги сверток, взял ружье, свистнул собаку и молча ускользнул.
После его ухода она притихла, огорченная, может быть, тем, что кумир ее не блеснул всеми своими способностями по части хороших манер, и во взглядах, которые она бросала на меня украдкой, я прочел немую мольбу не судить его строго. Невыразимая жалость овладела мной, и, подвинувшись к ней, я ласково погладил ее по руке и сказал:
— Успокойся, придет время, и он вспомнит твою любовь, а пока еще он молод и беспечен; уж такова молодость. Теперь выслушай меня. Ошибки его простительны: среди белых есть скоты, низкие и грязные в своем поведении и речи; неопытный юноша-маори тянется к таким, чтобы узнать у них те слова, которых достойные люди не произносят. Стоит ли удивляться, что потом у него появляется презрение и отвращение к белым? Так забавно устроен человек: мы смеемся над шуткой вместе с шутом, а потом в глубине души презираем его; прикоснуться к злу нам легко, для того же, чтобы усвоить и полюбить подобающее, мы прилагаем терпеливые и мучительные старания... Я говорю это любя;' если на твой взгляд слова мои справедливы и пришлись тебе по вкусу, не гневайся на него, а скажи ему ласково и горестно, укори своего внука за его заблуждения. Объясни ему, что зубоскальство — не мудрость и грубость — не признак высокородства; что белый и черный одинаковы окраской, если судить по цвету их тени в дневное время; что гость это гость, иначе хозяин не достоин называться хозяином; что покой приглашенного в дом священ, как дружба, ибо этого требует честь приглашающего.
— Да-да, все это правда, — сказала она и добавила устало: — Только уж очень многого вы, белые, требуете от нас. Зачем отягощать последние наши шаги в этом мире непосильным бременем?
Она погрузилась в дремотное забытье. Сдвинув ступни, обхватив колени руками, в одной из которых была зажата трубка, склонив голову набок, сидела она у костра, не сводя неподвижного, отсутствующего взгляда с огня, будто в надежде, что мерцание пламени осветит темные углы ее памяти. Потом она заговорила, обращаясь больше к себе самой:
— Да, все, что ты сказал, правильно, так я думаю... Рассказывала я тебе, что у меня было два мужа? Нет? Тогда слушай. Я не буду говорить о первом — он был злой человек, а о мертвых не пристало говорить плохое. Второй был радостью всей моей жизни. От него я родила двух детей. Младшему, помнится, был всего год, когда муж мой оставил