УИЛЬЯМ БОК
щества передышки: оглядев меня искоса проницательным взглядом, она спросила, не помешает ли мне запах торори, маорийского табака, уж больно ей хочется закурить. Я сказал, что меня нечего спрашивать, так как мы оба одинаково нарушаем правила, находясь на площадке во время движения поезда, и перевел ей предупреждение, напечатанное на табличке над нашими головами.
— А-а, не обращай внимания, это все пустяки, — ответила она беспечно и, размотав свои одежды, принялась выкладывать на колени разнообразное содержимое карманов. После длительных манипуляций она извлекла фотокарточку, сопроводив ее пояснением: «Мой внук», —• затем шелковый носовой платок, складной нож и, наконец, нечто, напоминавшее кусок твердой копченой колбасы длиной примерно в четыре дюйма.
Протянув его мне, она гордо сказала:
— Это мой торори. Сама вялила! Возьми немного, попробуй.
Я содрогнулся. Я вспомнил, как однажды оказался без табака и, терпя мучения, понятные каждому курильщику, должен был сделать выбор: закурить торори или страдать.
Не желая огорчать человека, угостившего меня, я похвалил табак, но через мгновение мне захотелось выйти из дома, вырыть яму поглубже и закопать нестерпимо зловонную трубку. Я вспомнил, как бросился к ручью и окунул голову в воду, высунув язык, чтобы смочить и охладить его; как произнес такое количество клятв, что их хватило бы мне на саван, — отныне и вовеки терпеть и смиренно молиться об избавлении от мук курильщика!..
И все же теперь я взял из ее рук этот образчик ее мастерства и поступил, как бесстыжий лицемер, Я сказал ей, что торори ее приготовления, на мой взгляд, представляет особую ценность и его следует сохранить как память об ее искусстве; я попросил подарить мне половину, чтобы я мог показать это чудо своим друзьям. На эти слова старушка довольно улыбнулась, отчего милое лицо ее покрылось множеством морщинок, и, ласково положив руку на колено мне, чтобы прервать мою речь, она сказала:
— Дай мне только отрезать кусочек на дорогу, а остальное возьми себе... Да-да, бери себе все!
Этот кусок торори до сих пор у меня. Я храню его как память о моей приятельнице, а чтобы не дать улетучиться его особому аромату и не отравить им остальное содержимое моего саквояжа, я завернул его в два слоя блестящей фольги.