АНТОН ВОГТ
коиться, он вздохнул с облегчением, — слава богу, Джонни все-таки застрахован. Он направился в зал, где выпивала вся компания вместе с двумя парнями с землечерпалки. Все пили пиво, и только одна жена Матроса поглощала джин, отчего глаза ее уже заметно остекленели. Впрочем, это значило только, что она оторвалась наконец от своей стряпни, от сандвичей и от домика под горой с надвигающимся на него лесом. Глаза у нее в таких случаях стекленели всегда, однако пить она могла еще долго. Шел обмен анекдотами, и Бен уже собирался было рассказать один особо пикантный — о девице с опухшими коленками, но тут в зале появился Чарли из Мура Крик вместе с женой и двумя ребятишками, так что рассказывать пришлось уже о другом — об ирландце и маори. Вечеринка пошла как по маслу, и никто уже особенно не беспокоился о Джонни, поскольку с ногой у него все уладится. Все снова налегли на напитки, люди наслаждались разливающейся внутри теплотой, и когда все вышли из трактира, никто уже не обращал внимания на дождь.
Поздно ночью в поселке Джонни-маленький услышал, как отец вернулся домой, и по тому, как он расхохотался, сказав,что запутался в собственных ногах у крыльца, понял, что отец вернулся домой пьяным и, наверное, принес что-нибудь и для него. Но когда мальчик спросил его, что с Джонни, отец плюхнулся на постель и рассмеялся:
— С Джонни все в порядке, молодой человек. Теперь он при деньгах. — И он принялся растолковывать сыну установленную плату за мясо — такая-то цена за один палец руки, такая-то за два, столько-то за кисть, столько-то за всю руку, столько-то за палец на ноге — и так до тех пор, пока не рассмешил парнишку. А потом вдруг поднялся, вышел во двор, и там его стошнило прямо на роскошные настурции жены.
Лежа в больнице, Джонни-большой чувствовал, как ноге становилось легче. А какие здесь простыни — свежие, туго накрахмаленные, да и матрас совсем не продавленный, не то что у него, в его дыре. Стены здесь белые, а там у него все они в пятнах, и воздух — не продохнешь, воняет грязным тряпьем, табачищем, пролитым пивом. Боже, оказывается, в мире есть много разных миров, совсем не похожих один на другой, и все же как-то связанных друг с другом. Ты только открываешь и захлопываешь за собой ту или эту дверь, большей частью случайно. А потом так и остаешься за ней, прикованный к своей работе. Оказываешься вдруг в шахте, или на землечерпалке, или в лесу и уже через несколько дней обречен трудиться здесь всю свою жизнь и сносишь все терпеливо, как должное... А когда гнет такого существования становится невыносимым, ты пытаешься сбросить его или гибнешь. Каждый рано или поздно погибает — кто от пьянства или от женщин, кто от лошадей, кто от столкновения с законом. Невозможно же изо дня в день переносить эту нестерпимую сырость и тяжесть леса. Теперь он, слава богу, покончил с этим и нисколечко не жалеет. Вон, пока не опущены шторы, за окном палаты виднеются деревья. Они