ДЭН ДЭВИН
и вовсе не раскрывал рта. Может быть, он думал о будущем, может, готовился к предстоящей кампании. А может, вспоминал Хайфу, где офицеры из штабных курсов отдыхали вечерами, сидя в креслах в прохладном отеле и вдыхая запах цветущих апельсиновых деревьев.
И вот когда вино было выпито и Хори подкинул дров в огонь на ночь — холодную, как все длинные зимние ночи военного времени, — мы все разошлись по своим углам и закутались в походные одеяла. Джим и Хори еще некоторое время разговаривали. Иногда сквозь стук колес и пронзительный свист паровоза на переездах я улавливал обрывки их разговора — они вспоминали жизнь в офицерской школе, которая все еще живо стояла у них перед глазами,'словно память об умершем или отсутствующем друге, что потом увядает. Но вскоре, последовав примеру Билла, они отвернулись к стене и каждый ушел в себя, пока постепенно сон не обволок их сознание и под его пеленой потеряли реальные очертания и время и место действия и на смену им пришли ночные видения.
Тяжелые стальные колеса, отделенные от меня полом вагона, стучали, как им положено, и страшные слова, выхваченные из прошлого, граничащего с кошмаром, звучали в моих ушах — vae vietis1, vae victis, vae victis, — и я не мог заснуть.
Стоило мне закрыть глаза — события и видения дня, словно на фоне кроваво-красного занавеса, снова проходили передо мной; стоило мне открыть их, все это происходило на фоне сплошной темноты. Снова мы шагали по мощенным булыжником улицам Неаполя, скользким и темным, как спина угря. В окнах нижних этажей сидели девицы в обнимку с американскими офицерами и глазели на улицу. Если ты им улыбался, они в ответ весело махали рукой, как, наверное, махали своим мужьям, марширующим навстречу плену или бессмысленной смерти в Ливии. Или своим недавним ненавистным союзникам, которые шагали вперед с надменным видом, в надежде осуществить варварские мечты немцев. Мальчишки — они везде одинаковы — и старики, теперь уже слишком усталые и потому ко всему равнодушные, стоя на тротуаре, наблюдали за нашей колонной, а потом отворачивались, — старики принимались за свои дела, а дети — за игры. Наша колонна задержала движение пешеходов, и толпы людей по обеим сторонам улицы ждали, когда мы пройдем, как все мы ждали, когда пройдет война, думая, что на это время можно приостановить или отсрочить течение жизни, не понимая, что война старит сердца быстрее, чем нормальная жизнь.
И я снова видел перед собой наглядное свидетельство всех событий — жертву безжалостной бомбы, маленького мальчика. Он стоял, одной рукой опираясь на кучу щебня (это было все, что осталось от дома, который сровняли с землей), другой на костыль, — тощая оборванная фигурка на одной ноге. Кожа на обрубке другой ноги зарубцевалась, рана затянулась. Пусть положат конец тирании, но что вернет ногу этому мальчику, чтобы он мог прыгать и веселиться? Свобода требует полноценности. И даже я, на своих двух ногах, не мог спокойно смотреть на этот косвенный результат войны.