ДЭН ДЭВИН
— Паршивая у вас работенка — разгонять их.
— Ничего, привыкаешь. Иногда не так уж и плохо кажется. Кое-что и тебе перепадет.
Настоящий полицейский, которого ничем не прошибешь. Так что нечего пытаться сразить его взглядом.
Поезд издал предупреждающий гудок. Мы побежали к своему вагону.
Хори сидел на корточках в дверях вагона и сторожил. Он помог нам взобраться, — поезд медленно набирал скорость. Мы стащили ботинки и завернулись в походные одеяла. Поезд отошел от станции. Хори встал во весь рост и смотрел на тонущие в мягких сумерках поля.
— Дрянные людишки, — проговорил он. И сплюнул,проклиная эту страну, ее лунный свет и ее народ. А мы,отбросив ненависть, позабыв о мщении, заснули.
На следующий день мы считали часы, а не остановки. На остановках было одно и то же: разрушенные здания вокзалов, слоняющиеся без дела люди в рваных шинелях, молчаливые гордецы, такие же голодные, как и те нищие, что громко просили подаяния, оборванные ребятишки, матери, в глазах которых было столько благородства и которые унижали себя вынужденным попрошайничеством. Путешествие наше становилось похожим на аллегорию, издевательство над тщетностью движения, насмешку над жизнью.
Сержант Грэм принес мне грязный листок бумаги.
— Откуда это?
— Знаете, вчера вечером мы спрятали у себя в вагоне от патруля одну старушку. Сегодня утром мы накормили ее завтраком и высадили в Потенце. Она попросила листок бумаги и написала вот это. Может, вы нам скажете, что она тут написала.
Я перевел ему:
«Синьора Джулиа Альбиери от всего сердца тысячу раз благодарит смелых и благородных новозеландских солдат, которые приютили ее и накормили в зимнюю ночь. Когда они снова будут в Неаполе, она сочтет великим счастьем, если они зайдут на Виа Фиренце, 10, и позволят ей хоть как-то отплатить гостеприимством ее бедного дома