ДЭН ДЭВИН
Я поднялся и, накинув шинель, в одних носках пробрался сквозь клубы едкого дыма к двери. Мы оставили ее приоткрытой, но дым не хотел выходить из-под надежной защиты вагона и растворяться в холодной тьме ночи.
И, держась за поручни и высунувшись из вагона, я не мог винить дым. Дорога шла в гору, и мы медленно поворачивали, так что был виден весь состав. Далеко впереди паровоз изрыгал в темноту красное огненное опахало. Над этим опахалом взлетали вверх отдельные искры, замедляли полет, словно призывая остальных следовать за ними по дороге в ничто, повисали в воздухе, сияя еще ярче, а потом исчезали, превращались в ничто. Из открытых дверей вагонов вырывался на свободу свет очагов, но, едва рассеяв темноту, терял свою силу и бледнел, освещая лишь железнодорожную насыпь и заросли кустарника по обочине дороги.
В задних вагонах огни сияли ярче, ровнее. Там ехали саперные части. В Неаполе они сняли динамо со стоящего рядом поезда. Я улыбнулся. Пионеры еще не перевелись в наше время, эти люди еще владели искусством приноравливаться к жизненным обстоятельствам.
Времена изменились. Когда-то ехать вот так, в освещенных вагонах, равнялось самоубийству. Мы пережили ночи кошмаров в Греции, на Крите, в пустыне, когда наши длинные транспортные колонны крались молча под покровом темноты, и напряжение было такое, что мы говорили шепотом, словно нас могли услышать пилоты, преследующие нас в вышине.
Самолетов над головой теперь больше не было, и мы воевали не в песках пустыни, а в местности, где израненная холоДная почва уже таила в себе верные признаки весны. Й хотя годы поражений прошли, и мы снова на земле обетованной, с зеленой травой и дождем, и хотя на могилах, которые мы выроем этой весной, уже через неделю зашелестит трава, никто из нас не забудет пустыню, песок и неглубокие ямы, где мы хоронили своих друзей и свои надежды. И даже если этой весной свежие листья зашумят над нашими головами, заслоняя холодный лунный свет, мы все равно никогда не забудем, как когда-то единственной защитой от палящего солнца и ночных звезд нам служили только наши черепа, — но от того, чего мы боялись и что запало нам в сердце навсегда, нам не было никакой защиты.
Я вернулся в вагон. Огонь догорал. Я подбросил в очаг дров и завернулся в одеяло. Огонь еще не успел вступить в единоборство со своей новой жертвой, а я уже заснул, убаюканный мерным стуком колес.
Проснулся я с тем чудесным ощущением легкости Духа и тела, которая порой бывает, когда спишь на открытом воздухе. Поезд стоял. Свет луны все еще проникал в дверь.