ФРЭНК САРДЖЕСОН
ворить с человеком за прилавком, и, когда я увидел, какое у нее при этом сделалось лицо, я притворился, что смотрю в сторону, а сам продолжал за ними наблюдать уголком глаза. И, конечно, я слышал, о чем они говорили.
Мама принялась развертывать Библию, но человек сказал, что это ни к чему, потому что он не берет в залог книги, да и Библия к тому же ничего не стоит. И мама снова взяла пакет с Библией, мы вышли из магазина, остановились у дверей и стали смотреть на прохожих, и лицо у мамы было такое, что мне стало не по себе — никогда еще не было мне так скверно. Я не знал, что делать, что сказать, я только взял маму за руку. А немного погодя я спросил ее, не пойти ли нам погулять в парк. И мама согласилась, и мы так с Библией и пошли дальше по улице и через ворота вошли в парк.
День был очень хороший — солнечный, но в парке было мало народу, и мы ходили по дорожкам и любовались цветами. Потом мы сели на скамейку, и было так приятно сидеть и греться на солнышке. Кругом разгуливали скворцы, поклевывая что-то в траве, и дрозды то прыгали, то вдруг останавливались, прислушивались, рылись в земле и вытаскивали червей. Мне нравилось сидеть и наблюдать за скворцами и дроздами, потому что всякое живое существо я очень люблю. Дома у меня были мои шелкопряды, я иногда часами просиживал над их ящиком и смотрел, как они едят тутовые листья, которые я им подкладывал, и я знал все-все об их жизни, от начала до конца. А как-то раз мы с одним мальчиком боролись, и после этого я увидел у себя на руке двух маленьких белых насекомых — они ползли по тыльной стороне моей руки, и, прежде чем показать их маме, я некоторое время наблюдал за ними и заметил, что их невозможно ни сдуть, ни стряхнуть. Они прицепились к руке и держались очень крепко. Но когда я показал их маме, она пришла в ужас и сказала, что это вши, которые заводятся на человеке, и велела мне никогда больше не играть с тем мальчиком. И она тут же потащила меня мыться и заставила переменить белье. Но, по-моему, она напрасно беспокоилась. Пусть бы эти вши пожили на мне — я бы тогда узнал о них столько же, сколько я знал о своих шелкопрядах,
Одним
словом, мне было очень приятно сидеть с мамой в
парке, и я даже забыл о голоде и о том, что рядом на скамейке лежит наша
Библия. А потом я вдруг опять обо всем этом
вспомнил, потому что в парке появился наш методистский священник — он
медленно шел по аллее в своей черной шляпе
и длинной черной сутане. Мы с мамой смотрели, как он приближается, а он
все время останавливался и любовался цветами
и трогал их своей палкой, и, когда он поравнялся
с нашей скамейкой и увидел, что это мы, он приподнял шляпу, остановился
и сказал маме: «Какой прелестный день!» А
потом пошел дальше и все останавливался и любовался цветами и трогал их
своей палкой. Тут я больше не выдержал. Я
заплакал. И, конечно, мама подумала,
что я плачу оттого, что голоден. Она сказала мне: «Сейчас же перестань
плакать!» Но я не мог остановиться. И плакал
я совсем не потому, что был голоден, хотя объяснить, почему я плачу, я
тогда вряд ли смог бы.