ФРЭНК САРДЖЕСОН
Вряд ли я смогу объяснить это и сейчас, знаю только, что плакал я вовсе не потому, что жалел себя. Наверное, я плакал потому, что впервые в жизни понял, как тесно связано между собой все-все на свете. Я думал о том, как мои шелкопряды поедают тутовые листья, которые я им даю, и о том, как вши ползали у меня по руке и цепко держались, когда я пытался их стряхнуть. Вот и сейчас у нас перед глазами птицы искали себе корм, и дрозды поедали червей, которые тоже хотели есть. И сердце мое сжалось от жалости ко всем живым тварям, страдавшим от голода.
Будь я постарше, я, наверное, представил бы себе такую картину: земной шар, эта жалкая песчинка, крутится в мировом пространстве, а по нему ползают человеческие существа, сжавшись от страха, стараясь удержаться во что бы то ни стало, совсем как насекомые на моей руке. Но я был еще слишком мал для таких мыслей. Я способен был только понять, что существует какая-то связь между вшами, шелкопрядами, птицами, нами с мамой и даже, если уж на то пошло, то и между всем этим и нашим методистским священником, который гулял по парку, трогая палкой цветы. И так как птицы улетели и никого больше в парке, кроме нас, не осталось, то вся моя жалость сосредоточилась на маме. Никогда в жизни не любил я ее так сильно, как в тот момент. И не только ее одну. Все другое я любил так же сильно. И мне вовсе не хотелось взять маму за руку и водить пальцем по шву ее перчатки, как я это делал в церкви. Я не хотел до нее дотрагиваться. И я старался подавить слезы, потому что не хотел, чтобы она или еще кто-нибудь догадался, что я чувствую. Но она и не догадалась бы, она, конечно, думала, я плачу оттого, что мне хочется есть.
Немного погодя я успокоился, а скоро, в полдень, раздался гудок на обед, и люди из магазинов и контор пришли в парк, чтобы съесть там завтраки. А мы с мамой все сидели на скамейке и грелись на солнышке. И тут я увидел, что некоторые люди свертывают бумагу из-под завтрака и бросают ее в урну, и тогда я пошел посмотреть и увидел в бумаге много корок и кусков хлеба. Я принес их маме, но она запретила мне их есть. А я засмеялся и сказал, что буду. И начал есть. А потом и мама тоже съела несколько корок, и я заметил, что при этом она тихонько плакала. Но я засмеялся еще громче и принялся кувыркаться по траве, и мама сказала, что я стал настоящим уличным мальчишкой.
Мама говорила, что я стал настоящим уличным мальчишкой, а мне было смешно, потому что я вспомнил, как мы пытались продать нашу Библию, чтобы купить что-нибудь поесть, а Библия нашего методистского священника преспокойно лежала у него дома, в то время как сам он гулял по аллеям парка и трогал палкой цветы на клумбах.
ЕЙ ДАЛИ НАДБАВКУ