ФРЭНК САРДЖЕСОН
светлой — пока не вспоминал об уроках. Тебе так хотелось придвинуться поближе к камину, и ты ерзал на стуле от рояля, придвинутом к столу. Твой derriere, как ты теперь выражался, за день уставал от сидения на твердом стуле, но, что поделаешь, приходилось сидеть, и ты ерзал на стуле и пытался решить задачи по алгебре и заучить наизусть французские глаголы. Время тянулось медленно, но наконец уроки были кое-как сделаны, и затем то, о чем ты так мечтал и что предвкушал, осуществлялось. Наступали чудесные часы отдыха в замкнутом уютном мирке, тебе нравилось ощущать вокруг себя этот мирок, отгораживающий тебя от внешнего мира. Теперь возле камина для тебя находилось местечко, в столовой оставались теперь лишь отец с матерью. Энни уже уложили в кроватку, тетя Клара рано отправлялась спать, а Арнольд всегда куда-то по вечерам уходил и никогда не говорил куда. Итак, теперь ты мог устроиться возле камина, хватало места и для твоей качалки, и для отца с матерью — мать штопала, а отец читал газету. Ты даже мог поставить ноги чуть не на каминную решетку, и никто не делал тебе замечания, потому что ты был в домашних туфлях. Ноги согревались, и ты читал книгу, не какую-нибудь чепуху — тебе запрещали читать чепуху, — а Эдварда С. Эллиса. «Охотники из Озарка»-, «Потерянный след», «Военная тропа», и в каждой книге героем был Быстроногий олень, и ты представлял себе, уютно устроившись в качалке, как Быстроногий олень бежит по лесу, и вдруг закрывал глаза, чтобы помолиться, — ты как-то раз по дороге в школу попробовал было сделать то же самое и налетел на телеграфный столб, — видел, как он спасает бледнолицых мальчиков, попавших в плен к индейцам или замерзающих в снегу. Все это было чудесно. И, сидя с родителями у камина, ты в то же время переживал все вместе с Быстроногим оленем и с бледнолицыми мальчиками, замерзающими в снежных лесах далекой Америки. Ты сам становился Быстроногим оленем или бледнолицым мальчиком, но чаще всего Быстроногим оленем. И в то же время оставался самим собой, потому что, когда ты воображал себя Быстроногим оленем и молился с закрытыми глазами, ты как раз и налетел на телеграфный столб.
i Но на каминной полке тикали часы. Те самые, о которых люди говорили, что они отсчитывают минуты жизни. И мать смотрела на часы и говорила: «Тебе пора спать, Генри». Но ты не двигался и молчал. Мать хотела вернуть тебя к действительности, заставить тебя покинуть твой уютный мирок. Ты, как мог, старался остаться еще хоть на немного, но это не удавалось, потому что рядом сидел отец. И после того как мать повторяла, что пора идти спать, ты подымался' собирал учебники, спрашивал, можно ли тебе съесть апельсин, и задавал еще всякие пустяковые вопросы, просто чтобы оттянуть время. Но вот ты уходил, и было так холодно чистить зубы в ванной, и, пока ты раздевался и читал молитву, ты весь дрожал от холода, и потом в постели тоже, но стоило тебе согреться, как все было снова хорошо, снова ты превра