ДЖОН ЛИ
считали его хорошим товарищем, а в пятницу уже посылали ему вслед ругательства и издевались над ним, прогоняя словно собаку, — только тогда ему становилось немного стыдно.
После, когда начинался обмолот зерна, Франт опять переходил от бродяжничества к короткой «оседлости» — день-два работал наравне со всеми, наслаждаясь новизной работы, шумом молотилок, обществом таких же бродяг, как и он. Во время молотьбы рабочую силу вербовали из бродяг, кочующих по дорогам.
Когда Франт был в настроении, он мог потягаться с кем угодно — никто быстрее не подавал снопы механику. Уменья у него было хоть отбавляй, так же как и лени, из-за этого и повелась за ним слава отчаянного бездельника в округе. Франт мог работать, но не хотел. Когда он стоял наверху скирды и смотрел вниз на механика, который, работая с ним, всем своим видом выражал презрение, Франту очень хотелось показать миру, на что он способен. Поведение механика, его тон как бы говорили: Уж этот Франт. Подумаешь, птица, да его обогнать ничего не стоит.
И тут Франт принимался кидать снопы так стремительно, что буквально засыпал механика. Тому приходилось пускать молотилку на полную скорость. Франт задавал ему невозможный темп. С утра механик только презрительно улыбался, а под вечер совсем изматывался, не мог передохнуть ни на секунду — снопы так и сыпались на него. Но Франт, хоть с него ручьями лился пот, а руки покрывались волдырями, только улыбался. И механик обычно первый просил пощады:
— Остановись!
— Попробуй-ка обгони Франта!
— Полегче,, полегче.
— Вот когда я был мальчишкой, механики были что надо!
К тому времени, когда-Франту удавалось убедить механика, что он, Франт, лучший скирдовальщик во всей Новой Зеландии и что оклеветан он совершенно несправедливо, его снова начинало тянуть к безделью, так же сильно, как раньше к работе. С этой минуты его приходилось упрашивать, — силой заставить его было невозможно, потому