НОЭЛЬ ХИЛЛИАРД
и воскресенье. Сотни! Это все, что им требовалось. Рыба им была не нужна.
— Ну, а съедобных ракушек и мидий здесь еще много, правда?
— Да еще есть, только тоже все больше мелкие встречаются, да и труднее находить. Чем больше тут появляется людей, тем меньше это нравится рыбе. Уж она-то знает!
Старик отвел глаза и пробормотал:
— Лучше бы люди отсюда убрались, а рыба бы осталась.Облака, словно покрытая мельчайшими трещинками
глазурь, закрыли солнце. Мы молча курили.
— Видите? — спросил маориец, показывая на путаницу проволочных изгородей на берегу. — У него теперь собственный берег. Он принадлежит ему, и никому больше. Подумайте только. Его собственный берег! А в детстве я половину лета проводил тут на песке, как и мои дети.
— Да, —отозвался я. — Он, наверно, с удовольствием купил бы и свой собственный закат.
Маориец ухмыльнулся; зубы у него были поломанные и желтые. Солнце брызнуло сквозь неровную щель в облаках и осветило большое маслянистое пятно на поверхности бухты.
— Да, у меня тут земля, — продолжал старик. —Перед тем как добраться до большого холма, вы проезжалигородок. Помните его? Весь этот участок — от городкадо конца бухты, где поворачиваешь в горы, — когда-топринадлежал моей семье. Ну, а вой там моя ферма. Я покажу ее вам.
Мы зашли с другой стороны машины. Старик указал на стог сена приятного желтовато-кофейного цвета и обвел рукой чистый выгон, повозку, что стояла под ивами, клочок вспаханной земли, небольшой дом, коровник и сад— до ряда поблескивающих листвой тополей со стволами бронзового цвета.
— Отсюда вы можете видеть все сразу. Сейчас на менянаседают: хотят, чтобы я отдал под пляж прибрежную частьсвоей фермы. Мне заплатят? Конечно, и неплохо заплатят.Но деньги скоро разойдутся, а земля останется. Уж если