КЭТРИН МЭНСФИЛ
— Так что брось огорчаться, мальчик, — сказал отец. — Ну-ка, улыбнись!
И он сам слабо улыбнулся жалкой, виноватой улыбкой.
— Забудем об этом, Дикки, а? Забудем, старина... сыночек...
Дикки по-прежнему лежал неподвижно. Это было ужасно. Отец вскочил с кровати и подошел к окну. В саду уже почти стемнело. Из дому выбежала служанка и начала стаскивать, срывать белье, висевшее на кустах, и класть его себе на плечо. В беспредельной глубине неба ярко горела вечерняя звезда, и большое камедное дерево, темневшее на бледном мерцающем фоне, тихо шелестело длинными листьями. Отец смотрел на все это, нащупывая в кармане брюк деньги. Достав несколько монет, он выбрал новенький шестипенсовик и снова подошел к Дикки.
—• Вот тебе, сынок. Купи себе что-нибудь, — тихо сказал он, кладя монету на подушку Дикки.
Но может ли монета — даже монета в целых шесть пенсов — вычеркнуть из памяти то, что произошло?