ос
шались удары гонга и донесся запах жареной говядины.
То и дело из шпигатов в корме англичанина что-то с плеском шлепалось в воду, и серебристые стайки мелкой рыбешки стрелой кидались прочь, но тут же возвращались в погоне за пищей; их чешуя поблескивала сквозь зеленую воду.
Мальчики не уставали смотреть в воду, где снова и снова разыгрывалась все та же сценка. Стайки сардин то поднимались к самой поверхности, то ненадолго исчезали, спасаясь от хищного окуня, или горбыля, или редкого гостя — пингвина, но каждый раз появлялись вновь; у свай и причалов с налипшими на них темными гроздьями мидий и устриц всегда вертелась треска и макрель; глубже в полосах зеленой тени проплывали ставриды.
Ни Дану, ни Билли ни разу еще не удавалось поймать ставриду. Рыба эта осторожная, привередливая и редко берет крючок, разве что он тщательно замаскирован сыром, мидией или куском колбасы и прикреплен к тонкому поводку. Но надежда на то, что далеко внизу мелькнет радужная красавица рыба, придавала ловле особую прелесть.
. Перегнувшись через корму и уплетая сандвичи, они снова заговорили о скелете.
— Чудно все-таки умирают люди, —сказал Билли, стараясь выразить словами то, что он впервые почувствовал этим утром.
— Очнись, чудак! Все когда-нибудь да помрут. И мама, и папа, и ты, и я...
— И старик Хансен...
— Ну да, конечно, и он, и его жена, —сказал Дан.
— Но люди никогда про это не говорят, — серьезно сказал Билли. —Они вроде бы притворяются, что и не думают умирать.
— Ну, ведь не так уж приятно про это говорить, глупыш! Потому-то и кладбище всегда устраивают где-нибудь в стороне, чтобы не мозолило глаза.
— А как же скелет маорийца? Он ведь не на кладбище, — быстро проговорил Билли.