ос
ясно, что он где-то «залег в дрейф», а это сулило неприятности с капитаном и потерю заработка, когда он вернется, — если он вообще вернется.
— Настоящая пташка перелетная, скажу я вам, — потешался Пегги. — Он просто боится плыть в обратный путь с крысами, вот и удрал.
— Ты забыл, что мы от них избавились, — вступился один матрос из трюмной команды.
Но я начинал склоняться к мысли, что Пегги прав. «Этот рейс напомнил ему слишком много тяжелого, — подумал я. — Всю ночь он, должно быть, пил дешевый австралийский коньяк, на утро проснулся совершенно разбитый и решил — пускай старушка «Каитики» плывет
без него».
Мы, конечно, догадывались, что без женщины тут не обошлось. Человек не бросит свои пожитки и двухнедельный заработок без всякой причины, что бы там ни болтал Пегги. В тот день мы чинили конденсатор, и Уилсон спросил меня, есть ли какие-нибудь известия о Джонсоне.
— Он вернется, — ответил я. — У него вся одежда
висит в каюте.
— Да уж лучше бы вернулся! Я слышал, дезертирамздесь не сладко живется. Он знает, когда мы отчаливаем?
Я ответил утвердительно в надежде, что Джонсон и впрямь это знает и вернется на судно вовремя, потому что Уилсон говорил правду.
Через два дня мы закончили погрузку и в шесть часов вечера должны были отправиться в путь. В Ньюкасле мы ремонтировали машину и работали, не сходя на берег, поэтому деньги мои были целы, и мне стало жалко Джонсона, когда далеко за полдень он подкатил к борту на такси. Он чуть не вывернул карманы, чтобы расплатиться с шофером, и выглядел прескверно, однако у него хватило ума повидаться с машинистом и явиться с повинной к капитану. Когда я заглянул в дверь каюты в половине шестого, он крепко спал, так и не раздевшись, но на вахту ему надо было заступать только в полночь, и я не стал его тревожить. Без четверти шесть некоторые запасные части и материалы, заказанные механиком, все еще не были доставлены на судно, и наше отплытие передвинули на семь часов.