ос
Ну, я говорю только по собственному опыту. Года два назад мне и еще кое-кому пришлось плыть в Австралию за одним из новых'грузовых судов. Плыли мы на «Уайкарака». Скучнее этого рейса у меня еще не было. Просто не знаешь, куда себя девать. Бар — это, конечно,
хорошо... Но от нечего делать начинаешь напиваться так, словно ты на берегу.
Мы со Скаусом переглянулись.
— И все-таки, Слим, нельзя же весь век быть матросом.
— А почему нет? Можно жизнь прожить и похуже. И суда есть похуже нашей старухи «Каитики». Вот увидите, от ядовитого газа передохнут все крысы. Никто больше и не вспомнит про этот рейс, и старушка еще поплавает, пока ее окончательно не спишут. А потом ее купят греки и выжмут из нее еще несколько лет...
— Может, ты и прав, Слим. Ну, ладно, еще увидимся. Да смотри, чтобы эта твоя девчонка-маорийка не сделала из тебя самого сухопутного моряка!
Он ушел, а мы с Джонсоном остались в баре и просидели за пивом и разговорами вплоть до закрытия.
Как только трюмы «Каитики» опустели, нас всех за счет компании разместили на берегу, а судно закупорили. Когда газ выветрился, а люки, коридоры, каюты, рундуки, кладовые и трюмы были открыты, повсюду валялись трупы. Тут были крысы всевозможных видов и размеров, и несколько дней кряду газеты на все лады кричали об этом событии. Нас называли «крысоловами Тасманского пролива», «плавучим Гамельном» и так далее. Дохлых крыс было так много, что уборка задержала нас еще на два дня, и пока санитарные власти не признали, что судно действительно очищено от трупов, никому не разрешили даже ступить на палубу. Слим, по-видимому, «залег в дрейф», а Скаус, я и Пегги каждый день приходили посмотреть, как подвигается дело.
Когда настало время забрать свои пожитки из гостиницы и подняться еще раз по трапу, Джонсона словно подменили. После жизни на берегу не так-то весело было воз-, вращаться в кочегарку, в нашу кают-компанию, к Пегги с его вечной сигаретой, в серых от грязи шлепанцах. Если не считать Билла, который влип в какую-то уличную заваруху и застрял на берегу, вся команда была прежняя, но в нас самих, видно, что-то переменилось.
Теперь, когда мы избавились от крыс, старушка «Каитики» обрела славу счастливого корабля и, сколько я знал ее, такой и оставалась.