ос
— Тебе. смешно, наверно. А мы вот так среди крыси росли...
Я не нашелся что ответить и молча ждал, когда он снова заговорит.
— У
нас это было не в диковинку. Одному мальчонке крысы отгрызли пол-уха. Когда живешь в такой дыре, в такой теснотище,
немало слышишь подобных историй.
Иногда несколько
строк об этом мелькало в газетах, недобрые
люди» из приличной части города, наверно, говорили: «Ай,ай,ай! Но чего же еще и ждать, если они живут
в таких ужасных условиях...»
— Ты из какого района, Скаус?Он ответил.
— Знаю этот район. Недалеко от доков. Досталось емуот бомбежек. Он ведь почти весь разбит?
Впервые, с тех пор как мы познакомились, Скаус по-настоящему улыбнулся.
— Верно! Это самое лучшее, что могло с ним случиться. Говорят, война никому не приносила добра, но она совершила благое дело, когда снесла эти муравейники. Одна беда — во многих домах в то время были люди...
— Кто-нибудь из твоих?
— Мать и сестренка. Хотя у других бывало и хуже.В иных домах погибли целые семьи.
— Теперь, наверно, уже все отстроено?
•— Да, почти. Громадные кварталы, а между ними площадки для игр. Лучшей доли для этого района и желать было нельзя. Года два назад, когда мы стояли в Мерсее, я исходил там все вдоль и поперек. До чего же приятно было послушать, как там шумят детишки... Но если с тобой такое случилось, это сидит где-то в мозгу, как заноза. Когда ты проснулся и почувствовал, что в этой проклятой темноте что-то притаилось возле самого твоего лица... и усами шевелит у твоей щеки, и зубы...
Голос его сорвался на крик, а глаза широко раскрылись, как у ребенка, испугавшегося темноты.
—• Успокойся, Скаус. Забудь все это.