МЭРРЕЙ ГИТТОС
— Есть еще кое-что, о чем бедняге Ивенсу не мешалобы помнить: придерживайся закона и порядка —и не останешься в накладе. Я всегда старался быть сознательнымгражданином. И не прогадал. Встань я на сторону таких,как Ивенс, и нам бы не видать этой новехонькой скрипочки.А так — сыну нужна скрипка — и пожалуйста, я досталсыну скрипку.
Я бы отдал весь мир за то, чтобы не понять смысла этих слов. Но смысл был ясен даже мальчишке. И в эту минуту я перестал быть ребенком.
Не помню всего, что я потом сделал, знаю только— я выбежал из кухни и спрятался в темном углу сарая. Чтобы не видеть света, я закрыл лицо руками. Но все равно я видел Фреда Ивенса и кровь, стекавшую по вороту его рубашки. И как он еле шел. И моего отца с камнем в руке. И полицейских. И улыбку Фреда Ивенса —ведь только он один так улыбался. И тогда я отнял руки от лица и поклялся, что никогда в жизни не стану играть на новой скрипке. Вновь и вновь я громко повторял это слово: «...никогда... никогда... никогда...»
Легкий ветерок на улице стих, и пятнистая тень кустов перечной мяты уже не скользила по лицу Энди. Он коснулся пальцами клавиш, и орган ожил. Я не знаю, что он играл, но играл он прекрасно. Звуки заполнили пустую церковь, и это были величественные звуки.
Когда замерли последние аккорды, Энди заговорил снова:
— Я научился играть на фортепьяно, флейте и органе.Говорят, я играю неплохо. Говорят даже, что я прирожденный музыкант. Но если бы я научился играть на скрипке...вот тогда бы я стал настоящим музыкантом.
Мой отец всячески пытался заставить меня играть на новой скрипке. Но ему не удалось. Нельзя извлечь подлинной музыки из плоти и крови убитого друга.
РАССКАЗ О ЧЕРНОЙ СОБАКЕ
При одном из домов в Ваихи, в садике, заросшем чертополохом и щавелем, стоит небольшой желтый надгробный камень. Сама природа обтесала его, и надпись, которую уже почти нельзя разобрать, не образец каллиграфического искусства. Вглядитесь в нее повнимательнее, и вы разберете слово «собака» и еще два-три слова, и вы поймете, что под