МЭРРЕЙ ГИТТОС
Старик мог бы устроиться куда лучше на золотых приисках, но он был эдаким волком-одиночкой — никогда не мог сработаться с другими людьми и подчиняться хозяину. Потом он спился — но это уже другая история.
Старушка мать частенько говорила, будто моя сознательная жизнь в этом мире началась с того, что я колотил ее погремушкой по голове в такт «Британским гренадерам». Вначале она думала, я стану солдатом, но, когда я стал колотить ее в такт другой мелодии, она поняла, что я буду
музыкантом.
Для меня музыкой была скрипка. Не знаю, где я впервые услышал ее. Казалось, я так и родился с этой страстью
к скрипке.
Когда я впервые заикнулся, что хотел бы научиться играть на скрипке, отец расхохотался. Он сказал, что единственный инструмент, который он может мне дать, — это зонт и пусть-ка я извлеку из него хоть единый звук, если смогу. А что до скрипки, то, пока климат в Ваихи внезапно не изменится к худшему и не появится нужда в зонтах, скрипки мне не видать.
Моя мать была дочерью шахтера — маленькая, никогда не унывающая женщина. Но если ей надо было чего-то добиться, она не давала вам покоя, как гвоздь в башмаке. И она решила раздобыть мне скрипку. На виноградной лозе 'около нашего дома появилось объявление: «Здесь выполняются швейные работы за наличный расчет». И действительно, скрипка появилась — не очень хорошая, но настоящая. И она ничего нам не стоила. Один человек с нашей улицы—Фред Ивенс — дал моей матери эту скрипку. Но это не было подарком. Фред сказал, что скрипка моя до тех пор, пока я играю на ней. А иногда я должен играть
ему.
Фред Ивенс был углекопом. Тихий такой, молчаливый. Когда я играл ему, он склонял голову набок. Потом слегка улыбался и просил, чтобы я поиграл еще. Фред Ивенс никогда не говорил про это, но, по-моему, он сам пытался когда-то играть на своей скрипке и у него ничего не получилось. Он мне очень нравился. И нравилось играть ему.
Играл я на этой скрипке так, словцо для этого родился. Я еще не был хорошим скрипачом, но знал, что буду играть хорошо. Мама, бывало, сидит у старой печки и шьет, я играю, а по щекам ее текут слезы, и, чтобы не заметили, как она всхлипывает, мама притворяется, будто ей надо помешать кочергой угли. А старик отец сидит себе, опустив руки между колен, и смотрит на свои рваные башмаки. Он уже больше не отпускал шуток насчет зонтов, на которых