ДЖОЙС ЮЭН
Чтобы выполнить свою вторую обязанность, отец, горланя песни, отправлялся с топором и лопатой в ближайшие заросли. Под ударами лопаты разлеталась земля, от ударов топора валились деревья. Затем он появлялся на расчищенном участке, водружал объявление «Мы здесь» (тщательно сберегаемое из года в год), рявкал: «Ну вот, мать, я свое дело сделал, теперь вы свое делайте», — и с громовым хохотом, будившим в окрестных холмах эхо, устремлялся к воде. Мама, с омерзением глядя на сваленные вокруг нее груды нераспакованного снаряжения, стояла как вкопанная, чем-то напоминая застывшую летучую рыбу.
Почти все годы мама молча и безропотно чистила и жарила рыбу. Я хочу сказать, в хорошие годы. Но даже тогда бывали случаи, когда она словно бы сникала. Например, после недели лосося на завтрак, кефали к чаю, камбалы к обеду, ставриды к полднику, крабов к ужину и морского петуха — «перехватить» отцу в два часа ночи перед тем, как он отправлялся ставить сеть. Она сникала, когда возвращалась в лагерь с ведром пресной воды, отшагав добрых две мили, и отец швырял ей под ноги две двадцатифунтовых скумбрии и мешок кефали.
— Держи, мать, — говорил он, — сунь-ка их в кастрюлю.
Или:
— Выпотрошишь их, мать, ладно? Я хочу еще сбегатьи набрать устриц, пока не начался прилив.
Или бросал с укоризной:
— Ну зачем ты приволокла сюда консервный нож? Убери эти тушеные бобы, я принесу из коптильни лосося.
Немало часов провел я в ялике с отцом. Мы отплывали недалеко, и я видел, как мама срезала на берегу ветки. Я сидел тихо, как мышь, — отец грозился немедленно отправить меня на берег, если я только посмею открыть рот, сам же он, намотав леску на указательные пальцы обеих рук, орал и пел, пел и орал.
— Вот это жизнь, — громыхал он. — А? Что? Молчи, говорят тебе, у меня, кажется, клюнуло.
И он склонялся над водой, вглядываясь в глубину, — а вдруг на крючок попалась акула или сардинка? Он не был разборчив, была бы рыба.
В одну из поездок мама уговорила тетю Долли и дядю Джима присоединиться к нам. Отец рассвирепел, и ярость