ДЖОЙС ЮЭН
раз, как мокрый брезент отвешивал ей пощечины. Надо отдать должное отцу: он копошился снаружи, стучал по парочке уцелевших колышков, и тогда в противоположном углу палатки мокрые пощечины доставались уже мне. На третий день мама подала признаки жизни — велела отцу выбросить из палатки тридцать два лосося. Я считал —он покорно выбросил двадцать шесть.
На четвертый день отец заявил, что без рыбы у него подвело живот и поэтому он сделает аппетитную наживку — когда погода переменится, она будет наготове. Он извлек из-под своей походной кровати шесть размокших лососей и смазал их керосином, анисовым маслом и еще каким-то неизвестным, вонючим составом из бутылки без этикетки. Совершив ритуал помазания, он завернул лососей в мешковину и засунул их обратно под свою койку.
— Денька через два, мать, прояснится, а тут уж и наживка совсем дозреет, так что рыбеха выстроится за ней-в очередь, — объявил он.
— Она и сейчас уже спелая, — сказала мама. — Спелая и вполне зрелая. Ее нельзя оставлять в палатке. Убери ее прочь. Теперь уж никогда не прояснится. Никогда.
— Не уберу, —• ответил отец и уставился на маму.— Если я выставлю ее наружу, до нее доберутся опоссумы. Тебе ведь хочется рыбы, а? Мама плюхнулась назад на койку. В последовавшие за этим двадцать четыре часа она не снимала с лица марлевый мешок из-под окорока, и я бы не сказал, что она походила на счастливую хозяйку дома, каких изображают в журналах. Я выставил изголовье моей койки наружу, — лучше уж захлебнуться, чем задохнуться от вони.
— Послушай, я больше не могу. Пожалуйста, убери свою наживку. Пока она сама не ушла.
— Завтра, — ответил отец. — Завтра она будет готова,и завтра же прояснится.
Но для омерзительно вонявшего мешка с наживкой не наступило никакого «завтра».
В час ночи раздались вопли — мама кричала, словно ее резали. Можно было подумать, что сам Борис Карлов1 гладит ее по шее.
— Черт побери, в чем дело? — спросил отец.